Боль унималась с трудом. Боец тревожился:

— Неужто конец мне? Без своих не оклематься — в поясницу, гадство, будто лом вбили!.. А ноги ничего, шевелятся! Значит, позвоночник цел. Может, разойдусь как-нибудь? Доберусь, доползу до наших!.. Лишь бы «черти» не поймали: две гранаты осталось да полтора магазина в «калаше».

Больно сдавило под ложечкой.

— Пожрать бы еще чего-нибудь!.. «Сундук» — прапор, позавчера последние сухарики раздал… и по банке тушенки на четверых.

Снова лежал, закрыв глаза. Взглянул на часы: светящиеся стрелки показывали пять двадцать утра.

— Утра! — хмыкнул про себя. — Утром солнышко встает, птички поют. А птички-то — еще когда окочурились!.. Какие не дуры, на юг улетели; там ничего, жить можно! Там — как здесь в бункере: ниже минус двадцати температура не опускается.

Полежал еще. Спина ныла, но сел без труда; нехотя размышлял:

— Скоро час, как здесь — надо идти. Где же тут выход может быть?.. До дыры не дотянуться. А-а, ладно! Если что, веревку какую-нибудь найду, «кошку» сделаю. По стенке, ногами… так и вылезу, поди?

И вдруг обмер: в кромешной тишине ясно уловил шорох крадущихся шагов. Пошарил возле себя, подтянул за ремень автомат, судорожно вцепился в рукоятку; подполз задом к стене, оперся головой.

Шаги уже близко. Понял: «черные» подбираются!.. Быстро достал гранаты из нагрудника, положил на живот. В мозгу страшная мысль: — Все, хана! Подойдут ближе, «эргэдэшку» кинут.

Опять лежал, слушал: шагов больше не было… ушли, что ли?

И вдруг звонко:

— Эй, чурка! Автомат клади и ползком ко мне. Че не так — очередь схаваешь! Давай без дуры… ну, ползи!

— Наши!.. — аж засмеялся беззвучно. Хотел крикнуть: свой… эй, я свой! — а из груди сиплое: — О-ой… о-ой.

— Че ты там? Ползи, давай — щас врежу!

— Да свой я, свой! — выдавил, наконец.

— Че гонишь, тварь, какой «свой»?

— Свой, русский… Орлов я!